Ваши письма
Объявления

--

ПОСЛЕ ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ. Зайцев Николай Степанович. Часть 5.

 6. Первый прыжок

Известно: любое, более- менее значимое событие в жизни человека, случающееся  впервые, оставляет в памяти определённый след. Его глубина, детализация и время сохранности зависят от многих факторов. Для меня, как и для многих однополчан-воинов воздушно-десантных войск в гарнизоне Чернятино, таким событием должен был стать первый прыжок с парашютом. Совершая его на глазах у боевых друзей, воин выполнял личное посвящение в престижную службу в Воздушно-десантных войсках.  
Однако до первого прыжка предстояло  решить многие проблемы учебной базы подготовки десантников к прыжкам с парашютами и посадочно-десантному способу десантирования. Вскоре мы с помощью офицеров-специалистов парашютно-десантной службы изучили парашютные системы, приобрели наземные навыки их использования, были готовы морально и физически к совершению тренировочных прыжков с аэростата.  А он, похожий на дирижабль, уже болтался в чистом голубом небе над площадкой и ждал нас для  посвящения в десантники. Мы с нетервением посматривали на его сверкающую оболочку стального цвета и ждали команды выхода на площадку с уложенными парашютами. Их у всех десантников  по два: основной ПД-42, привьюченный на спине, и запасной с кольцом для раскрытия- спереди на груди.

И вот настал день прыжков моей учебной батареи!
-С кого начнём?- спросил меня начальник парашютно-десантной службы полка старший лейтенант Подлесский, когда батарея прибыла на площадку. 
-С офицеров по командирскому принципу:”Делай, как я!”-был мой ответ.
-Тогда первая четвёрка- в гондолу, но по пути зайти в кусты справить малую нужду, чтобы освободиться от лишнего груза! В следующий раз помните, что перед прыжком организм любого парашютиста, даже самого опытного, невольно напрягается в ожидании прыжка и обязательно требует зайти в кустики. Поздравляю с посвящением в десантники! Вперёд, в гондолу!-с улыбкой скомандовал начальник ПДС, проверив паспорта на уложенные парашюты.
В гондоле, кроме офицера парашютно-дсантной службы, усаживаются командиры взводов батареи лейтенаты  Джон Аксёнов, Семён Гельфгат и Пётр Макаренко. Пятому, прыгающему первым, то есть мне, сидеть негде. В гондоле только четыре места для сидения. Я стою, так как стоящий в центре гондолы должен прыгать первым, как и было задумано по объявленному мною принципу "Делай, как я!” Четвёртый командир взвода батареи лейтенант Пепеляев заболел и остался на земле руководить подчинёнными на стартовой площадке.
Моя пятёрка прицепила к металлической штанге гондолы вытяжные фалы (верёвки) основных парашютов. Вскоре мы услышали мелодичное гудение автомобильной мотолебёдки, начавшей подъём нашего экипажа. Вместе с этой мелодией внутри невольно что-то тревожно заныло. С каждой минутой гондола поднималась выше, выше и выше! Сердце стучало всё сильнее! Оно колотило уже в висках! Оно рвалось наружу, на свободу, не выдерживая неумолимо падавшего с высотой атмосферного давления! В ушах защёлкали перепонки, да так, словно лязгали на брусчатке танковые гусеницы! В голове стоял всё усиливающийся звон и свист с барабанным боем, смахивавшим на какафонию джазоркестра, игравшего в черепной коробке! 
 
Земля всё удалялась и люди на площадке уже казались приплюснутыми карликами. Это показалось необычно забавным и интересным. Взгляд на землю оказался успокаивающей ”инъекцией”. Захотелось увидеть всё вокруг. Моё положение в гондоле при её подъёме позволяло беспрепятственно обозревать округу до горизонта.
Куда бы не обратил взор, везде пологие, почти голые, жёлтые и серые  каменистые сопки с очень редкими-редкими и низкими густыми кустами орешника. Они, эти возвышенности, были сильно похожи друг на друга, словно близнецы. Однообразная и потому грустная-грустная картина!  Правда, этот скучный, пожалуй даже горестный, пейзаж необъятной дали немного разнообразила небольшая порожистая речка  Суйфун. На севере примерно в двух-трёх километрах показалась Новогеоргиевка-старое дальневосточное село, разрезанное пополам руслом реки.  Её некоторые глубокие излучины, промытые  вековыми потоками в граните сопок или между ними, хорошо просматривались с высоты. Во взоре на юг сразу оказывалась деревня Чернятино. В километре от неё река вырывалась из ущелья на простор широкой поймы с бесчисленными валунами.

Поднимаясь выше и выше, всё больше и больше впечатляли меня эти бесконечные почти голые крутолобые сопки. Их  плоские или горбатые вершины, пологие скаты, перекаты и неширокие низины чередой простирались до постоянно удаляющегося горизонта, словно океанские волны в пору прибоя.
Взгляд мой созерцал огромную даль, всё увеличивающуюся с ростом высоты. Она с волнистыми сопками таила в себе вечный покой. Чувствовалось его загадочное молчание и незримое завораживающее дыхание. Оно, казалось мне, было охвачено  глубокой, неизгладимой печалью, витавшей над этим вечным покоем. Я почувствовал она, эта печаль,тихо, но всё явственнее проникала в мою душу  какой-то томительной усиливающейся болью, робко напоминая истинно русскому человеку об очень известном явлении из истории России, крепко засевшем в извилинах всенародной памяти. Глядя с высоты на безбрежный молчаливый простор, невозможно было не припомнить сопки Маньчжурии, которые по свидетельству писателя Ивана Бунина ...”первые вдыхали пороховой дым и смрад позорных азиатских поражений Руси”...

Маньчжурские сопки испытали на себе лавины огня и чёрного дыма жарких сражений Русско-Японской войны почти полувековой давности. Они  обильно политы русской кровью. Им знакомо мощное русское "Ура-а-а-а!”, и самурайское «Бан-н-н-за-а-а-й!», скрежет штыков  в рукопашных схватках, удары искромётных клинков и шашек в кавалерийских атаках, лихорадочная дрожь земли от артиллерийских дуэлей, cерный дым и смрад от рвавшихся снарядов, глухие удары падавших на окровавленную землю, стоны раненых с призывами и мольбами к живым о помощи. Моё ощущение вечного покоя и загадочной тишины над видимой безграничной далью будто подсказывало, что всё это сюда принесли ветры с маньчжурских просторов. Совсем неожиданно вспомнилась мелодия вальса  "На сопках Маньчжурии,”ожившей во мне помимо моей воли. Сами пришли на ум знакомые слова. Я невольно запел. Сначала тихо про себя, а потом всё громче:
”Тихо вокруг, ветер туман унёс.
  На сопках Маньчжурских воины спят
  И русских не слышат слёз.” 

Моё песенное настроение передалось лейтенантам. Их суровые взгляды  стали таять, на лицах, плотно обжатых шлёмами десантников, расплывались улыбки. Глядя на своих повеселевших подчинённых, запел с чувством, как на концертах, хотя  и не в полный, сдержанный голос.  И к моемудивлению весь экипаж подхватил эту песню. Её знали, так как иногда слышали в моём исполнении на концертах художественной самодеятельности полка. Поэтому поддержали её уже всем гондольным квинтетом:
"Плачет, плачет мать родная, плачет молодая жена.
Плачет вся Русь, как один человек, свой рок и судьбу кляня”...
Высоко-высоко над родной землёй эта песня, хоть и печальная, помогла нам успокоиться, взглянуть по-доброму в глаза друг другу и воодушевить в необычно ответственные  минуты посвящения в десантники!...
Подъём гондолы прекратился. Раздалась команда руководителя прыжками:
-Приготовиться! Первый, на старт! –и он открыл задвижку проёма гондолы, через который выпрыгивают парашютисты.
 Я проверил ещё раз крепление обрывной фалы, вытягивающей из ранца за спиной основной  парашют, положил правую руку на кольцо запасного, шагнул к проёму на открытом краю гондолы и, так получилось, непроизвольно глянул вниз, забыв категорическое правило поведения на старте для начинающих десантников: "Вниз не смотреть! Голову не опускать! Смотреть только в небо!”
Подо мной разверзлась пропасть огромной глубины! В неё нужно обязательно прыгнуть! И от нахлынуашего страха я машинально  закрыл глаза. Он сковал меня! Разумом понимал- нужно срочно расслабиться! Осознавал, что руководитель  вот-вот потребует доклада о моей готовности к прыжку. С усилием  оглянулся на лейтенантов. Мне показалось они взглядами спрашивали:"Что, страшно?” Я улыбнулся им и резко поднял вверх большой палец:
-Всё в порядке, ребята! Не дрейфьте!
Немного подождав, руководитель скомандовал:
-Капитан Зайцев! Доложить готовность!
-К прыжку готов!-доложил я.
Сразу же последовала главная команда:-Пошё...ё...ёл!
Это мне! Закрыв глаза, со страхом шагнул в бездну с вырвавшимся из груди криком:
-Р...а...а...з! - Я быстро, точнее, стремительно, с нараставшим свистом  в ушах  и звоном в голове, полетел к земле!  Неведомая сила сжимала  меня в тугой-тугой  комок, а внутри сильнейший пресс собрал все мои внутренности и крепко- крепко прижал к горлу, остановив дыхание!..
-Д...в...а....а! - Встречный поток воздуха хлестал по лицу, забираясь своим холодом под шлём, под куртку и за воротник, хотя перед стартом вся одежда была тщательно подогнана и укреплена на мне. Однако усиливающемуся встречному воздушному потоку, сравнимому с ураганом, противостоять ничто не смогло и он добирался до самых чувствительных частей тела. Открыть глаза невозможно!...
-Т...р...и...и! - При этом счёте ощутил удар огромной силы с хлопком, схожим с пушечным выстрелом!  Похоже, некий  хозяин пропасти, в которой до этого я стремглав летел к земле, сильной хваткой поймал меня налету, остановил   свободное падение и пустил в плавный полёт под белым куполом парашюта!  Этим хозяином ситуации как раз и был основной перкалевый парашют ПД-42, вытянутый обрывной фалой из ранца за спиной и раскрывшийся с громовым  выстрелом купола. Его удар, хоть и выбил искры из глаз, но укротил свистевший  ураган, превратив его в едва ощутимый ласкающий ветерок, погасил  всевозможные звоны и свисты в ушах, музыку в голове, восстановил глубокое дыхание, раскрыл широко глаза.
Словно рождённый вторично, я свободно вздохнул и любовно посмотрел  на медленно  приближавшуюся  землю! Она показалась мне не такой опасной, как видел из гондолы, а родной и желанной. И мир предстал в самых приятных красках! Жажда  новой жизни разлилась по расслабившемуся телу стойким нежным теплом, испарившим слабые следы мгновений чуть заметной неуверенности или даже страха в гондоле перед прыжком в пропасть.
Теперь всё позади! Я радовался всему: и земле, и солнцу, и трепыхавшемуся надо мной белому куполу со стропами, за которые крепко держался, корректируя своё снижение, мысленно кланялся всему живому и неживому,ставшими свидетелями моего посвящения в десантники!

Ещё не приземлившись, снова захотел в гондолу! Уж очень понравился прыжок с парашютом и  пережитые совершенно необычные ощущения, чувства, более эмоциональные, чем даже в ряде эпизодов моих фронтовых будней недавно минувшей Великой Отечественной войны. Например, как перед первой атакой под Тосно зимой 1944-го, или при отражении контратак эсэсовцев с танками под Мадьяралмашем и Хаймашхером в районе озера Балатон в Венгрии ранней весной 1945-го.    
Внизу увидел курсантов батареи,  дружно махавших руками. Без слов понимал порыв их радостных приветствий своему отцу-командиру, который на глазах у всех подчинённых  первым совершил прыжок посвящения в воздушные десантники! Оставалось завершить посвящение удачным  приземлением, то есть на обе ноги и лучше не упасть.
Земля быстро приближалась! Но плыла не под меня, а с правого боку. Сообразил: требуется срочно с помощью строп сделать разворот вправо, чтобы  лететь к земле лицом вперёд, а не боком. Это удалось и после элементарного манёвра  парашютом  она стала неспешно уходить под меня- всё, как по науке. Я сгруппировался, полусогнул ноги в коленях и приземлился, как на тренировках: на обе ноги с пробежкой по инерции несколько шагов вперёд.
Собрав в охапку парашют, доложил начальнику ПДС полка о совершении прыжка. Он поздравил с посвящением в воздушные десантники. Я сразу попросил разрешения на второй прыжок, но получил категорический отказ с разъяснением, что  два прыжка в один день никому не рзрешаются. Так записано в документах.   
Прошло более шестидесяти лет после того солнечного майского утра 1947 года, дня посвящения личного состава батареи в воздушные десантники, но запомнился он на всю жизнь со всеми деталями и необычными ощущениями, которые не приходилось испытать прежде. Время и никакие события, возможно более значимые в моей жизни, не смогли стереть из памяти даже мельчайших подробностей. Они как бы выгравировались в моём мозгу навечно. И кто никогда не прыгал с аэростата или самолёта  с парашютом, не пережил секунд свободного падения с высоты в напряжённом ожидании раскрытия спасительного купола над собой, не ощутил каждой своей клеткой радость победы своей воли над своим же страхом, то есть над неподвластным иногда чувством самосохранения, тот, мне думается, не сможет до конца осознать как велика цена человеческой жизни, дарованная Богом!

Вечером в тот день мы не  миновали разговора о пережитых чувствах в гондоле перед прыжком и в полёте. Запомнилась беседа  в канцелярии батареи, где я говорил с офицерами об итогах дня посвящения в десантники. Присутствовал по моей просьбе начальник  ПДС полка старший лейтенант Подлесский. Мы знали, что он имел боевой опыт, а главное успел совершить почти две сотни прыжков с парашютом в дневное и ночное время в самые разные сезоны года, с учебными, испытательными и военными целями. Его слово мы очень ценили. О его биографии нам немного поведал началиник ПДС дивизии, представляя Подлесского на должность в полку.
На совещании в батарее офицеры спросили Подлесского о многом, особенно о технике прыжков в ночных условиях. Как говорится, под занавес Гельфгат подкинул Подлесскому то, что у лейтенанта, видимо и у других, томило душу:
- Вы совершили много  прыжков. Всегда ли страшно?
- Этот вопрос слышу почти постоянно. Если не задают, всё равно он искрится в глазах, животрепещет в головах, как купол парашюта на ветру. Его  не стесняйтесь. Страшно ли? Не скрою, да! От чувства самосохранения, этого инсктинкта, выработанного природой у человека, никому после рождения избавиться  не удалось. Но против него есть у каждого из нас воля. Чем она сильнее, тем меньший страх переживает человек в любой ситуации. Тренируйте, укрепляйте свои волевые качества каждодневно, убеждайте себя, что вы сильный, волевой и будете с каждым разом бояться всё меньше и меньше. Поверьте мне. Вы не стесняйтесь рассказывать о пережитом, сверяйте личный опыт с друзьями и вам станет легче в будущем принимать решения.
Офицеры многозначительно переглянулись. Мне показалось, им хотелось поделиться своими ощущениями, да что-то мешало. Скорее всего, присутствие офицера ПДС. Конечно, делиться принародно о том с каким чувством перешагнул порожек гондолы,  на совещании  сначала никто не решался. Требовался  подходящий повод. И он появился совсем неожиданно. Лейтенант Аксёнов вдруг спросил меня:
-Товарищ капитан! Почему вы в гондоле перед прыжком оглянулись назад на нас? Что вы увидели? Интересно, как мы выглядели?
Все оживились. Почувствовалась разрядка некоторой скованности. Угадывалось желание поговорить по-дружески, откровенно. Я понял, что только мой чистосердечный рассказ может  стать началом доверительной  беседы. Потому выпалил всё честно, как на духу, и даже поблагодарил за совместную песню.
-Что я хотел увидеть в гондоле, оглядываясь на вас,  Джон?  Думаю, как любой человек в трудную минуту, я нуждался в  поддержке. Не было бы вас там или никого вообще, не оглянулся никогда. Я, посмотрев назад, увидел в ваших глазах один только вопрос: "Что, страшно?” И куда мне было деваться от вас? Вы же меня к стенке поставили своим вопрошающим видом! Что мне оставалось? Поднял большой палец вверх воодушевить вас: " Ребята! Не дрейфь!Отступать некуда!”Потом только  бросился в пропасть долой с ваших глаз. Вы меня заставили!- закончил я шуткой под дружный хохот лейтенантов.
Дальше не потребовались никакие предлоги и вопросы. Перебивая друг друга, офицеры  охотно рассказали о своих ощущениях и мы узнали, что Макаренко, почуствовав страх, ухватился за стенку гондолы и держался за неё до тех пор, пока уже после команды "Пошёл!”не попросил руководителя подтолкнуть его в прыжок. И он, и другие сказали о том, что они оглядывались перед прыжком назад, а потом поднимали большие пальцы вверх. А почему, объясняли, мол, по примеру командира батареи. Правда, лейтенант Гельфгат прыгал последним, но и он оглянулся, машинально поднял палец, показав его руководителю в гондоле.
-Для чего?- спросил кто-то Семёна. Он нашёлся не сразу. После короткой паузы улыбнулся, посмотрел на старшего лейтенанта Подлесского, который сказал  Гельфгату:
-Лейтенант! Я понял, вы своим жестом предупредили моего помощника, мол, не дрейфь! Не так ли?
Мы все не смогли удержаться от смеха. Особенно, когда начальник ПДС, смеявшийся заразительнее других, добавил:
-Мой помощник, надеюсь, понял ваше предупреждение, лейтенант Гельфгат. По секрету скажу,что он совершил более сотни прыжков, волевой, научился владеть собой.
-Извините, товарищ старший лейтенант-, сказал смущённый Гельфгат и робко попросил Подлесского:
-Я допустил нетактичность к вашему офицеру и прошу помочь встретиться с ним в гондоле на внеочередном прыжке.
Мы поняли хитринку скромного лейтенанта: ясно, что он вымаливал себе
неплвновый  прыжок и притихли. Конечно, никто не надеялся, что этот ход окажется удачным.. Так и произошло- лейтенант получил отказ. А вообще в той беседе все сказали об очень сильном желании совершить  сразу по второму прыжку после первого.
На следующий день командир полка поздравил личный состав батареи с посвящением в десантники, вручил значки парашютистов и по 25 рублей каждому за первый прыжок. Кстати, деньги платили всем  за  любой полёт с парашютом с аэростата или самолёта.
Замечу, что не всё и не всегда было в порядке с прыжками там, где не соблюдались правила, записанные в документах по парашютно-десантной службе. Так, на глазах у всех воинов, наблюдавших за прыжками с аэростата, не раскрылся парашют у одного десантника по причине его личной недисциплинированности. Он захотел показать своё  придуманное «мастерство». Ещё до прыжка объявил друзьям, что сделает сальто при отделении от гондолы. Кто- то из собеседников предупреждал выдумщика об опасности и он, вроде бы, согласился, но сальто всё же выполнил. При перевороте в воздухе он своими ногами запутал купол со стропами в комок вокруг себя,  не смог раскрыть запасной парашют и разбился.

Случались и другие неприятности, правда, не смертельные, особенно из-за ошибок закрепления обуви.  Помню, как на недавнем яву, сержант Киба  перед прыжками батареи с самолёта второпях закрепил сапоги недостаточно крепко. И поплатился! При раскрытии купола в воздухе испытал очень сильный удар, сорвавший сапожные завязки, сапоги слетели и тут же перешли в медленный штопор.  За ними слетели с ног байковые портянки. Эти обязательные атрибуты солдатской обуви того времени развернулись в полную длину и на  виду у всех курсантов учебной батареи, цивильных зевак из ближнего посёлка, большого военного гарнизона авиаторов и артиллеристов Галёнки, а так же команды санитарного обеспечения на поле приземления, портянки стали совершать такие непредсказуемые, уму непостижимые пируэты, которые никому и во сне не приходилось видеть!  На поле приземления десантников воцарилось весёлое оживление. Для многих главный интерес представляла не массовая выброска с самолётов  воздушных десантников, а самостоятельный, неуправляемый полёт с огромной высоты штопоривших сапог и портянок.
С кирзой было предельно ясно. А вот выкрутасы байковых портянок приковали к себе внимание абсолютно всех! Они спускались зигзагами, как ковры-самолёты из детских сказок. Их концы поочерёдно то поднимались, то опускались и не сбивались в комок. И ещё- обе выкомаривались совершенно в одинаковом ритме, будто по одному сценарию! Импровизированный и неповторимый цирк!
Случались и другие курьёзы. Их у старых служак-десантников не меньше, чем у бывалых охотников или рыболовов.  Пусть кто-то другой  расскажет о них. Мне подошла пора поведать о некоторых важных событиях в жизни полка.

Так, неожиданно уволили нашего командира подполковника Кавуна, перевели на должность райвоенкома в г. Свободный начальника штаба полка подполковника Бертова, заменили заместителя командира полка по тылу капитана Бадинера, а так же некоторых других офицеров-фронтовиков. Часть из них оказалась негодной к службе в Воздушно-десантных войсках по медицинским данным. В их число попал и я из-за сильной контузии головы в детстве. Решение моей судьбы принималось серьёзной комиссией в главном военном госпитале Приморского военного округа в Ворошилов-Уссурийске. В результате меня откомандировали в резерв кадров округа.
 
Кадровики не имели оснований назначить меня с понижением в должности. Они предлагали должность начальника штаба артиллерийского дивизиона на Сахалине или на Камчатке. Я категорически отказывался и просил либо уволить из армии, либо назначить даже с понижением командиром батареи, но в тот гарнизон, где служит мой брат. В итоге получил назначение комбатром в тяжёлую миномётную бригаду в Раздольное. Туда за год до этого перевели брата из гарнизона  Галёнки, в котором он оказался после расформирования  артиллерийского разведывательного дивизиона в Уссурийской тайге под Кавалерово. Совсем мало прослужил он в артполку в Галёнках. Не повезло: противотанкисты также попали под расформирование. Замечу, что после окончания войны с Японией многие боеспособные воинские соединения, части и подразделения   расформировывались с учётом потребностей мирного времени. Под эти оргмероприятия, как известно, попадали многие офицеры разного ранга. Это коснулось и меня и моего брата. В итоге его семья оказалась в Раздольном, а я ожидал решения своей участи в Чернятино.
 
 
7. Прощай ВДВ!
В период формирования нашего 17-го артполка 98-ой воздушно-десантной дивизии в спешке никто из  нас никакую медкомиссию на годность к службе в ВДВ не проходил. Она просто не создавалась. Вероятно, министерство обороны СССР торопилось быстрее выполнить стратегические планы по усилению группировки Дальневосточных войск  37-ым воздушно-десантным корпусом. Как мне известно, до войны Дальний Восток  не имел соединений воздушно-десантных войск.  Увеличение территории Советского Союза за счёт Сахалина и некоторых островов Курильской гряды вызвало необходимость создания группировки воздушно-десантных войск для быстрого реагирования на Тихокеанских стратегических  направлениях. И создавать её требовалось в кратчайшие сроки из-за несогласия
Японии с потерей четырёх Курильских островов и отсутствия с нею мирного договора.
Потом, когда дело дошло до подготовки к прыжкам, мы стали подвергаться положенным медосмотрам и некоторым десантникам прыгать не разрешили: одним временно, а некоторых направляли в главный военный госпиталь Приморского военного округа в Ворошилов-Уссурийске на окружную медицинскую комиссию.Первым из моей батареи попал на эту комиссию старший лейтенант Пепеляев. Он был признан негодным к службе в ВДВ и отчислен из полка. Позже   такая же участь постигла и меня. Так, к сожалению, я оказался в резерве управления кадров округа. 
Говорят, ждать, да догонять, нет тягостней занятия. В этом убедился, ожидая новое назначение. При этом, с кадровиками не раз заводил разговор об увольнении из армии, приводил всё те же доказательства: в семье я остался единственный кормилец, не закончил среднюю школу, имел хорошую и нужную заводу профессию токаря. Словом, полезнее мне быть на гражданке. Не вняли.Так, на очередной беседе подполковник-кадровик  раскрыл моё личное дело и сказал:
-Послушай, если увольнять офицера с такой фронтовой характеристикой и боевыми заслугами, скорее самому вылететь из армии. Соглашайся начальником штаба  дивизиона на Камчатку, в Порт-Артур или на Курилы.     
-Если нет должности начальника штаба дивизиона на материке, то согласен пойти на понижение, командиром батареи, но в 37-ую артдивизию, в которую перевели служить моего старшего брата после расформирования его воинской части.
-Мы знаем его. Он на-днях звонил и просил направить вас в Раздольное, в артдивизию, чтобы братьям служить вместе. Скажу, что за вас, капитан,  даже один генерал подал свой твёрдый голос. Потому и пригласили вас на беседу в последний раз. В резерве кантоваться разрешается не дольше трёх месяцев. Послего истечения данного срока финансисты оставят  вас без денежного довольствия. Учтите, через две недели вы уже не получите ни рубля. Закончатся разрешаемые три месяца вашего пребывания в резерве кадров.
Я догадался, что кадровики всё же пошли навстречу и другого варианта, связанного с направлением на службу на острова, теперь  не предложат. Конечно, спасибо и генералу Сонину, звонившему в кадры округа. Потом подполковник вдруг спросил:
-Как у вас появился опекун в генеральском чине? Родственник?
- Генерал-майор Сонин был командующим артиллерии нашей 98-ой дивизии и очень хорошо знал меня, часто приезжал в артполк, проводил занятия с офицерами, тренировки со штабами и любил посещать учебную батарею, которой я командовал. Ему нравился порядок в батарее, организация учебного процесса и обученность курсантов. Он любил спортивные соревнования, болел за команды артполка, особенно за футбольную, капитаном которой был я. Генерал бывал на концертах художественной самодеятельности, которой руководил опять же я. И мы знали, что наш «батька» хотел бы слушать русские народные, фронтовые и армейские песни. Особенно он, как говорится, таял когда звучали «На сопках Манчжурии», «Амурские волны», « Где же вы теперь, друзья-однополчане»,
«По диким степям Забайкалья» и другие.
-Ну, капитан, теперь понимаю опекуна: врезались вы генералу доброй памятью.
А я разошелся и продолжал без остановки: пусть больше хорошего узнают в штабе округа о боевом генерале Сонине:
-Он участвовал в боях на озере Хасан, в прорыве финской укреплинии линии Маннергейма и в Великой Отечественной войне. Его парадный мундир украшают многие боевыe награды.
-Понятно! Вижу, вы преклоняетесь не зря перед  заслуженным генералом, как перед отцом. Мы также знаем старого артиллериста генерал-майора Сонина, начальника Барановского артиллерийского полигона. Он офицерам пример для подражания. Конечно, не всякий капитан удосуживается генеральской опёки, как и не каждый генерал может снизойти до участия в судьбе младшего офицера, некогда бывшего в его дальнем подчинении.
Взяв какую-то бумагу в руки, подполковник поправил гимнастёрку и произнёс твёрдым голосом:
- Так вот, гвардии капитан Зайцев Николай Степанович, вы назначаетесь    командиром батареи 56-ой тяжёлой миномётной бригады 37-ой артдтвизии РГК в   Раздольное. Других решений, как вы понимаете, не будет,- заключил подполковник и добавил:
-Не забудьте поблагодарить генерала Сонина. Оказывается он и начальник штаба артиллерии округа генерал-майор Черток однополчане. Вам, капитан, повезло не служить, как медному котелку  на Камчатке, на Курилах или на Сахалине. Желаю успехов на новом месте.
 
 
ГСВГ История ГСОВГ :: ГСВГ :: ЗГВ. ПОСЛЕ ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ. Зайцев Николай Степанович. Часть 5. . Группа Советских войск в Германии.


Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.